Ярослав Жилкин: У нас будут безымянные могилы, бесследно исчезнувшие навсегда


На стенах в кабинете руководителя гуманитарной миссии «Черный тюльпан» Ярослава Жилкина – карта Иловайска и близлежащих населенных пунктов.

Канцелярскими цветными кнопками отмечены места, где работали волонтеры.

“По Иловайску осталось еще немало вопросов, безвести пропавшие военные, – говорит Жилкин. – Теперь активно работаем по Дебальцево, где еще не уничтожены документы, можно найти очевидцев и т.д. В район аэропорта Донецка нас не допускают. Там работает “та” сторона (боевики – ред.). Ищут наших и передают нам. Порой в поисках участвуют и пленные “, – добавляет он.

Ярослав Жилкин – в прошлом бизнесмен и депутат горсовета Кривого Рога. Работал также ответственным секретарем Государственной межведомственной комиссии по делам увековечения памяти жертв войны и политических репрессий при Кабмине с 2012 по 2014 год.

С 2011 года возглавляет Всеукраинское общественное объединение «Союз «Народная память», в составе которого – 23 организации поисковиков. Сейчас Жилкин работает вместе с группой из 50 волонтеров в зоне АТО в рамках гуманитарной миссии «Эвакуация-200» или «Черный тюльпан». Просьба подыскать волонтеров, которые смогли бы помочь в поиске тел погибших украинских солдат, поступила к нему от Министерства обороны в августе прошлого года через военно-исторический музей.

С сентября прошлого года нашли 550 тел и останков погибших военных. Хотя до сих пор официального статуса волонтерская группа не имеет. Об эмоциях от увиденного на Донбассе, мифы, специфику работы поисковиков – в рассказе Ярослава Жилкина LB.ua.

Первые впечатления

Впервые мы поехали на Донбасс 1 сентября. В то время нас было всего десять волонтеров. Я не знал, чего больше бояться – того, что увижу на поле боя, или того, что могу попасть под обстрел или в плен … С «той» стороны (боевиков – Ред.) нас встретили для сопровождения – как гарантия безопасности. Их присутствие вселяло все же определенную надежду, что ничего не случится. Не спрашивайте, кто с ними договаривается, очевидно, кто-то из ВСУ. Этих деталей я не знаю. Впрочем, без их сопровождения мы не ездим никогда.

Мы приезжаем на разных автомобилях. С киевскими, днепропетровскими или другими номерами. Наши волонтеры имеют разную прописку. Часто одни лишь эти факты становятся поводом для эмоционального восприятия нашего присутствия на Донбассе.

Первая поездка была на Саур-Могилу. Приехали после обеда. Говорим нашим сопровождающим: «Давай поедем в поле, начнем работать …». «Пока приедем, будет уже темно, не надо», – слышим в ответ. «Да нет, мы же поисковики, разложим палатки где-то в поле, останемся, а утром начнем работу», – продолжаем убеждать. Они смотрели тогда на нас, как на идиотов. И потом я понял, почему.

Мы же приехали туда в очень «жаркий» период. Сразу после Иловайского котла. Ситуация была очень напряженная. Много людей с оружием, которые вздрагивают из-за каждого шороха, явно чувствуя присутствие наших (военных – ред.), заблудились и пытались выйти из окружения самостоятельно. Оказавшись между этим «огнем», достаточно сложно себя спокойно вести. Такого количества наставленного на тебя оружия я никогда не видел.

Как-то мы ехали из одного места в другое. Я сидел рядом с водителем, с другой стороны – человек, который нас сопровождал. Вижу, двое в поле осматривают территорию. Увидев нас, один из них принял боевое положение, схватил автомат и направил на нас. Я толкаю того, кто нас сопровождал, мол, махни им, что мы «свои». Не хочу быть застреленным из-за ошибки или испуга … У нас же на машине никаких знаков или флагов нет, лишь красный крест. К счастью, все обошлось. Впрочем, порой не знаешь, не сорвется ли кто-то и не начнет ли он стрелять.

Сложны и переезды через блок-посты … Неважно какие: наши или «те». Психологически чувствуешь, что ты – под прицелом. Справиться с этим букетом эмоций непросто. Периодически они выливаются в нервные срывы. Дольше 10 дней работать там невозможно. Хотя и от того, что мы ездим туда-сюда, трудно адаптироваться то к войне, то к миру.

История о двух “бендеровцев”

Однажды нам устроили очень жесткий прием на одном из блок-постов. Приехал комендант местный и провел своеобразный «экзамен». «Надеюсь, русский все знают», – спросил он. «Ну да, ну да», – ответили мы. Начали проверять даже прописки. А сзади в машине сидели двое ребят из Закарпатья. «Днепропетровская область, киевская … О, бендеровец», – сказал комендант.

Ничего серьезного не случилось тогда, но все эти эмоциональные лишние разговоры, претензии и так далее … Не так легко переживать эти моменты, поэтому решили на определенный период не брать с собой волонтеров из Западной Украины. Для безопасности всех остальных.

С нами работают люди разных профессий: от археологов, ученых, фермеров до безработных и пенсионеров. К подбору волонтеров относимся осторожно, потому что поведение одного человека на этой территории может стоить жизни другим членам группы. Случались разные инциденты. Однажды пришел к нам бывший «айдаривец». К счастью, я вовремя об этом узнал. Спрашиваю: «Чего тебе туда ехать?» «Ну так, посмотреть, возможно еще раз вернуться», – говорит. Представьте, если где-то на блок-посту вскрылся бы этот факт … Поэтому проверяем как только можем: и биографии, и страницы в соцсетях людей.

Впрочем, нехватка добровольцев все же ощущается. Периодически кто-то отказывается ехать на Донбасс. И это вполне понятно. Каждый волонтер раз в месяц проводит там 7-10 дней. Это оптимальный период, потому что на 5-6 день люди начинают срываться на крики между собой, возникают споры по пустякам. Работа эта и морально, и физически сложная. Как минимум, она должна оплачиваться, потому, что у каждого есть семья, дети или внуки.

Мифы с фронта

Первая жертва войны, любой, – это правда. А мифы или фейки, которые так часто распространяют в соцсетях или СМИ, и является результатом войны.
Ничего нового даже в XXI веке не происходит. Все, что было во время Первой, Второй мировых войн, повторяется. Любая сторона конфликта завышала потери врага и преуменьшала свои. Почему? Потому что никто из военачальников не хочет признавать своих ошибок. Четко это прослеживается и сейчас.

Последняя цифра жертв, которую озвучило Минобороны – около 1,5 тыс. Военных. Мне часто задают вопрос: сколько на самом деле погибло украинских военных? Я могу ткнуть пальцем в небо и предположить, что может быть недосчитано (официального количества погибших военных – ред.) до пяти сотен. Но хочу подчеркнуть: это мои предположения, которые базируются лишь на том, что я знаю, как «тщательно» ведется учет личного состава военных.

Что касается массовых захоронений, о которых также часто говорят, то мы нашли только одну могилу, где было 12 тел. Все остальные – максимум 6-7. Остальное – мифы: о передвижные крематории или КАМАЗах, в которые загружают тела солдат, или об озерах нацгвардейцев …

Мы создали свою базу безвести пропавших. В ней – около 200 военных. На основе данных о месте пребывания или возможной гибели их и планируем свою работу. Сложнее искать единичные захоронения. Большинство полей или лесов на Донбассе заминированы, а следовательно, передвигаться там очень опасно. Часто спрашиваем у местных или с «той стороны», где можно работать, а где – нет.

Нам как-то позвонили и попросили найти парня «где-то около Углегорска». «Дайте хоть какие координаты, – говорю им. – Мы не можем путешествовать вокруг Углегорска по заминированным полям и «зеленке» (лесополосе – Ред.) в растяжках». Мы уже один раз пошли под Иловайск … Кто-то из «ополченцев» сказал, что где-то там четверо «ваших». Ну, поехали. Идем по полю, растянувшись в цепь. «Ребята, а что вы здесь делаете?» – спрашивает из подъехавшего авто кто-то из местных. «Вот, ищем могилу». «А ничего, что здесь противопехотные мины?!». Тогда еще долго не знали, как обратно вернуться, зная, что под ногами где-то может быть мина. С нас еще смеялись, мол, «есть неподалеку еще одно минное поле, может, проверите?».

МЧСников или милиционеров, у которых есть подготовка по разминированию, мы не можем взять с собой, они – госслужащие. Была бы собака, натренированная для поиска тел погибших, нам было бы значительно легче работать. Например, в Дебальцево нашли обгоревший после подрыва БТР. Были там фрагменты обмундирования, патроны, а тел погибших – нету. Периодически доносился запах из степи … Но ветер переменный, трудно определить откуда. Все вокруг, опять же, заминировано. Далеко не уйдешь. Была бы собачка, она бы быстро нашла.

ЛНР и ДНР

После стольких поездок на Донбасс наша команда уже наработала методику: приезжая на место, сначала говорим с местными подразделениями (боевиков – Ред.), спрашиваем, не знают ли они, где могут быть захоронены тела наших военных. Вот перескажу вам типичный диалог:
– Леха, подскажи, ты говорил, что там где нога валялась …
– Да, вот там-то и там…

Иногда садятся с нами в машину и показывают. Правда, нас часто пугают, что могилы могут быть «с сюрпризом» в виде взведенной гранаты, которая моментально разрывается. Но мы ни разу не встречали такого. Хотя, однажды в Дебальцево к нам подошла бабушка. Ей на огороде кто-то установил такой «сюрприз». Все приезжают, качают головой и говорят, что трогать нельзя. Посоветовали бабушке обходить это место подальше.

Сложнее ситуация с поиском погибших в ЛНР. Они не позволяют проводить поисковые работы на этой территории. Нам очень помогают местные ветераны Афганистана. Они сами находят тела и передают их нам. Во время поисковых работ расписываем все детали, фотографируем, то есть стараемся как можно полнее воссоздать картину, которую мы видим, а также воспроизвести те обстоятельства, при которых погибли люди. Дальше – передаем эти материалы судмедэкспертам.

Однако, не всегда это легко сделать. Например, мы нашли обгоревшую «Газель»: кучка фрагментов костей, по которым ДНК уже не определишь, рядом – два жетона, фрагмент кителя с фамилией и неподалеку – документы, где значилась совсем другая личность. И не понятно, или это китель случайно оказался рядом, или эти жетоны кто потерял. В таких случаях мы просто описываем все подробно и передаем информацию. И таких ситуаций, поверьте, много. У нас будут безымянные могилы, бесследно исчезнувшие навсегда. Сколько? Десятки – смело могу сказать.

“Прихоронка”

Бывает, закапывают наших и «ополченцы». «Он лежал здесь, а мы его перетащили, поскольку почва была каменистая, и похоронили дальше», – показывал нам как-то один из сопровождающих. Закапывают, в основном на «полумертвой» глубине, так называемая “прихоронка”. Если удается установить, то на крестах пишут даже фамилию, имя и отчество. Была надпись: «Здесь покоится неизвестный украинский солдат, погибший за свою родину». А дальше пропаганда – «которого бросили на произвол» … Но каллиграфическим почерком, красиво.

А боевиков также ищете?

Мы выполняем просьбу и с «той» стороны, так как считаем себя аполитичными. С мертвыми не воюют. А ведь кто же ждет о них каких-то вестей. Этот факт играет важную роль, когда возникают определенные недоразумения на блок-постах. Повышается уровень доверия к нам. Так, во время Второй мировой немецкие солдаты были нашими врагами, но мы их также разыскивали.

Местные

Местные по-разному нас реагируют. Некоторые охотно рассказывает, где видели наших погибших. Порой сами и хоронят их. Мы находили могилы у дороги или на огороде у одного из жителей. А у некоторых как не спроси – так боятся. Прячутся по подвалам, как только видят нас. Однажды узнали, что местный мужчина косил поле подсолнухов и нашел несколько тел наших ребят. Едва его нашли, он показал нам место, а после этого и говорит: «А меня не расстреляют за это?» (Пауза). Начинаешь рассказывать, где мы уже работали, куда ездили, и что, мол, мы работаем с разрешения ДНР и так далее. После этого они потихоньку успокаиваются.

Сердечки

Как правило, во время поисковых работ включается защитная реакция. Тем более, если длительное время видишь трупы, относишься уже к этому отстраненно. Но порой прорывает. Вот как-то мы привезли тело мужчины. Получили документы. А рядом – вырезанные из бумаги три сердечка, разрисованные в желто-голубой цвет. На одном было написано: «Люблю», на другом «Люблю», а на третьем: «Возвращайся живым». Стою и слезы наворачиваются. Не потому, что видишь труп, а от понимания, что этого человека где-то ждут и верят, что он – живой.

Поездки на Донбасс действительно меняют. Раньше я был очень категоричен, нетерпим в своих взглядах, убеждениях. Теперь я понял: никакие убеждения или принципы не стоят человеческих жертв. Надеюсь, процент моих единомышленников будет расти.

Слишком много нетерпимости в обществе сейчас. Мы резко разделились на два лагеря. И фактически так происходит по каждому вопросу … В нашем обществе формируется патологическая нетерпимость к противоположной позиции, идеологии и т.д.

Нетерпимость порождает жестокость. А жестокость – еще большую жестокость. И этот маховик может очень сильно раскручиваться, как естественно, так и искусственно – с помощью идеологии. А кому нужно еще больше жертв?

Счет для помощи миссии «Эвакуация-200»
ПАО КБ «Приватбанк», р / с 26003056209093,
МФО 380269, ЕГРПОУ 37820137, ВОО «Союз« Народная память », назначение платежа – Фонд поиска погибших на востоке Украины

Виктория Матола

Advertisements

Залишити відповідь

Заповніть поля нижче або авторизуйтесь клікнувши по іконці

Лого WordPress.com

Ви коментуєте, використовуючи свій обліковий запис WordPress.com. Log Out /  Змінити )

Google+ photo

Ви коментуєте, використовуючи свій обліковий запис Google+. Log Out /  Змінити )

Twitter picture

Ви коментуєте, використовуючи свій обліковий запис Twitter. Log Out /  Змінити )

Facebook photo

Ви коментуєте, використовуючи свій обліковий запис Facebook. Log Out /  Змінити )

З’єднання з %s